Выженный луг — Сид Киллсайд

Сегодня вторник корчится в колющем дожде,
Ты в этой слякоти мякоти тоже же уже?
Прижигая шкуру окурками, сжимая скулы,
Промокший в нирване рваной пожираешь драже.

Сахаром скрипели кости, тая, ожидая.
Не хватало взгляда милого — ебучей трости. Ой, прости.
Калейдоскопы злости крутил и без удивления наблюдая,
Искал тропинку, мостик — к раю унестись.

Полные воды скрипят от скуки суки найки. Ну и пусть себе скрипят.
Из тени шумом пробуждая мертвых псов,
И погружаясь глубже этой дурацкой кальки: зовутся жизнью — и те рычат.
Ты понимаешь? Игрою её вскормлен, он готов.

Продолжать, шагать, падать, гадать…
Ебать, копать…уже по колено капли нападали.
Надо меньше залипать и быстрей убегать:
Не отдаться тем псам, что на злом и на падали.

С ебучей раковиной мечтаний, флэшбэков и знаний несправленных,
Тащусь склизкой улиткой медленно, душно; слизи оставляя след,
А вода к животу — где пусть мертвых, истлевших, неправильных,
Бабочек — и уже тех давненько нет.

Доходит до шеи. Помнишь этих пароходов кривые тени?
Прости за такие же слегка нелепые сравнения, слегка затянутые марафоны.
Слегка завышенные ожидания, слегка кривые параллели,
Слегка униженое эго, и крепкие узлы капрона.

Успей. До губ доходит мерзкая вода:
Мне вместо вдоха — твой поцелуй, пока не захлебнулся,
Прошу. Ты уходила навсегда всегда,
Ты уходила сотни раз, я так берег, что никогда не прикоснулся.

Успей! Уже хотя бы загляни в глаза:
Сквозь солепсизма рощи — твое отражение,
Прости, Венера, там затихла эмоций гроза.
Прости, родная, там злосчастно — смирение.

Сколько эта тварь во мне будет листы марать?
Стихами назваными — глупых строк верстать,
Но пустоты холодной не зовет кровать,
И, видимо, еще не все сказал, что мог сказать.

Рассветной далью крадется погода,
Тусовки стихли, отдавая трон природе,
Она так нежно, обнимет урода,
Что так отчаянно кричал о мире,о любви,свободе…

Урод сегодня плачет, Венеру убивая.
Венера в сердце быстро затухала.
Венера — шлюха, что всегда мечтала,
Венера била, но не поднимала.

Пульса шепот её последний погас,
Каплями соли выйдя из глаз.
И урод в пустоте ищет ярый экстаз,
Но урод теперь тело, просто каркас…

Храни мечты Венеру, мой друг, мой брат!
Да, она безжалостна, алчна и глупа,
Но без мечты ты просто производства брак,
Без Венеры твоя жизнь пуста.

Пойми мечту, произнеси её имя вслух,
Внутри тебя зажжется новая планета.
Ты должен стать и слеп и глух,
Для тех, кто её топит и закрывает в гето.

Пусть растет твоя Венера, разрываясь светом,
Она ослепит и заставит к ней идти,
Мечта твоя станет ответом,
Зачем было рождаться и расти.

Прими мечту, она одна — других не будет.
Прими мечту — главное её узнать,
Венера веру в жизнь сперва разбудит,
А позже будет жизнь сжигать.

Храни мечту, если даже яд по венам,
Если кинули друзья и близкие не ценят,
Если по карьере в пропасть креном,
Да и в кармане три рубля звенят.

Люби мечту, как тот урод когда-то,
Она всегда теплом на части будет рвать,
А я каркас, я тело, мне пиздато,
Я тот урод, 13:27 ещё дышать.

Я вынесу еще.Кидайте мазы.Уроки жизни — эпилоги.
Но буду свет вперед нести —
Вперед не вынесите ноги….
Предай меня еще.Сейчас.
Я улыбнусь с ножом в боку,
Предательство — лишает глаз:
Ты не сберег глаза свои. А мне твои беречь к чему?
Предательство — лишает сердца:
Всецело твоего и часть мою,
Всем бессердечным только в пропасть дверца,
А я другого к счастью поведу.
Предательство — лишает чести:
Больнее это чем девственность терять,
Тебе противны будут соли лести,
Внутри тебя твой пылесборник будет жрать.
Предательство — лишает слова:
Твои слова теперь как этикетка на эска,
В них нет ни доброты, ни злобы,
В них пустота живет теперь, и только пустота.
Предательство — лишает счастья:
Жить в счастье без сердца, глаз и чести слова — нереал,
Предательство — не лишает части,
Понимаешь?Ты себя проебал.
…Я вынесу еще.Вонзайте нож.
Картины жизни — басни без морали,
Теперь я знаю, что такое ложь,
Я гвоздь под песнь не дам забить. Не ждали?
Врать — всегда значит не верить,
И даже если светом льется ложь,
Всем фикциям, к свободе нету двери,
И всем попыткам ей дышать, цена — потертый грош.
Врет тот — кто жить собой боится,
Кто, маски одевая, тлеет изнутри,
Кто не готов с собой же биться,
Кто не готов против течения идти.
(Врет тот, кто зол на мир,
Кто в спину камни принимая;
Вставая, из последних сил,
Сам в спины падающих кидает.)
Лжёт тот, кто просто не успел:
Увидеть свет, попадать в грязь,
Кто существом инкогнито сгорел,
Кто в зеркале встречает мразь.
Я вынесу еще, стреляй.
Уроки жизни — артхаус дерьмовый
Я свет буду нести, а ты сгорай,
Я мир с другим построю новый.

Набил, чтоб помнить: одним выстрелом двух тварей не убить.
Прощая старое, в еще древнее паутину пилигрим влетит.
И в две империи все сложней любви иллюзий вбить:
И в яме гнить и солнцем ослепить, да так, чтобы и не отличить…

И эта не танпийская резня, но маньчжуров хватает.
Не Верещагенский апофеоз — они уничтожают черепа.
Здесь ежедневно сотни свежих кадров протекает,
Здесь ежедневно сотни серых кадров затухает навсегда.

Агонией по клетке километров в сетке городов,
Стирали конверсы и переводили птичке в терминалы;
Легкими жгли кислород чужих, не местных берегов.
Стирали бэлэнсы и на отшибах поднимали.

Без философии, как там в девятинах седые.
Без желания почувствовать системы волну,
Без эмоций и рейва, хоть ещё молодые,
Тихо в Печерах по каналам пускали войну.

И фасфоридно-лизергиновым зрачком
Пожираешь серой квартиры рутину.
В изувеченный край перетянутый жгутом
Абзацев Хаяма и Бунина врежешь картину.

За окном заскриптовано ходят бетонные лица,
Инсталируя на свет ещё тверже бетон,
Криками статусных слов брошенной птицей,
Открывая свой эмоциональный притон.

Притом. Даже ты не прочитаешь как я хотел,
Не поймёшь это радостной боли в скулах,
Не увидишь те же правила игры где пять метровых тел,
Выбывают под музыку из-за убранных стульев.

А я опять без связи строф и мыслей, привет.
Мне снова привиделся стиля улиц камертон,
Где «семь четырнадцать» лишь школьный бред,
Где волчьи тени рвали рёбра за точку и район:

Как с теми в Ершалаимских воротах.
Вроде бы сами, не винили кого-то, молясь.
Как они на псевдоолимпских высотах,
Колени стёрли и плакали скалясь смеясь.

Теперь: терпеть и трепетно третьим тереть;
О пользе этого реабилитационного «рая»,
И жёлчью тайны ядами агрессии смердеть.
Воюя, танцуя, играя у ревербационного края.

Твоих холодных губ последние пальцев опадали лепестки.
Его затухающий взгляд спринтом на старте в темноту.
Ещё два секстета глазам прижгли блуперов куски.
И дьявол макающий кусочки в гнилого соуса тьму.

Пусть так, и в сотый раз разъебывая речи,
Когти там же оставят засечки,
Грусть в такт и сцены в стиле Гая Ричи.
Мечтами о море ложится на плечи.

Если бы не ты, тогда бы и не мы:
Радость, свадьба, внуки,
Слезы, крики, пряди седины,
Первые слова и первых песен звуки.

Если бы не ты, тогда бы и не Оля:
Без плеча поддержки твоего,
С ума сошла бы от тоски и боли,
И сердца лопнуло б давно стекло.

Если бы не ты, тогда бы и не Галя,
Не справилась одна б с Петром,
Не обуздавшим злую старость,
Не узнававшим ни людей, ни дом.

Если бы не ты, тогда бы и не Петр,
Не покинул бы безсознания плен,
И здание решеченных дверей и окон,
И светло-желтых, мягких стен.

Если бы не ты, тогда бы и не Таня:
На кухне с темным потолком,
Сидела бы, от никотина тая,
И грудь не полная, и жизнь с душком.

Если бы не ты, тогда бы не другие,
Кто бы тогда спасал и «Маринс» и «Оку»?
Кто бы принял все звонки ночные?
Кто бы просто разогнал тоску?

Если бы не ты, тогда бы и не я…
Не научился бы дышать, когда дышать, казалось, зря.
Не научился бы ценить нерадужные краски,
И в азиатских тварей верил б в сказки.

Если бы не ты, опять тогда бы и не я,
Не понял бы, что любовь бывает дважды,
И в ломаном углу убил б себя,
Загнулся бы в эмоций саже.

Если бы не ты, тогда бы не все мы.
Я поздравляю с нашим общим праздником тебя,
Здоровья и луча добра на жизни колеи,
Мы тебя любим, ты нам всегда нужна.

И я тебя люблю, как мое все,как друг,как часть семьи,
И…Юли нет сейчас, но…все же,
Мы вместе отмечаем рождение твоей Души:
Бодрей, цвети и становись моложе!

Сегодня я виделся с кем-то там из власти,
Такой забавный, толстенький, с короной бумажной,
Какой-то там заведующий культурной нашей части,
«Какой-то там», но ооочень важный.

И он направил на Нижневолжскую свой взор,
И говорит: «Из них две тысячи твои;
Они читают, веря, что каждый из нас в Думах — вор,
Не дело это: тебе заплатим, а ты нас всех хвали.

Пожали руки — ну как ж,блин, тут не заработать?
Я ведь страну свою люблю!
И разошлись. Я в кедах, он в каких-то модных ботах,
Как наебу народ, подумал я, такие же куплю.

Так вот: Славься Великая держава!
И наша иииидеальнейшая власть!
Где большинству политиков могу похлопать — браво:
Я б так не смог разинуть пасть!

Наши прекрасные просторы катая,
Я вижу как радуются люди, ну…те, что челядь, грязь, тля,
Работая сутками, ни о чем не мечтая;
Улыбаются вам, Бога моля…

Чтоб когда-то, как я, в ИВС не остаться,
Чтоб когда-то, как я не осмелеть,
Чтоб когда нибудь с долгами расстаться,
Чтобы с желудком пустым не умереть.

Чтобы ездить когда-то по хорошей дороге,
Чтобы хлеб покупая — не обеднеть,
Чтобы паспорт забрать, что в ломбарде, в залоге,
Не на калымах часами висеть.

Я вслух кричу — Славься Великое Государство!
Кто спиздил хотя бы один проклятый рубль,
Я восхвалил, что вы просили — скинуть номер карты?
Я скину мамин, разумно полагая, что меня завтра не будет.

Мы ценим тех, кто рядом,
Поэтому так любим мать:
Она ведет по сепиевому саду,
За краски радуги для нас, готовая себя отдать.

Она покажет реки слез и океаны счастья,
Прокладывая дорогу своими костями.
Мать ведет к свету, разрывая на части,
Тех тварей, что жрут посевы мечтаний…

Мы ненавидим тех, кто беспощадно бросил:
Окурок тлеющий,в надежд картонную коробку.
Есть те, кто как и я, когда-то спросит:
«А папа где?», «А папы нет» — и детство в топку…

Мы ненавидим тех, кто беспощадно разорвал,
Те парашюта беспечности стропы:
Кто пиздоболом жалким свое нутро скрывал,
За фантиком которого — говна копились стопы.

Кто ты, биологический материал прогнивший?
Кто ты, тот десяток минут натужных?
Кто ты, смельчак, сам себя вдруг простивший?
Кто ты «искомый», но в целом — не нужный?

Покажись, пустозвон — удиви:
Это будет смелый поступок — зауважаю, возможно.
Только знай: твой палач — твой непрошеный визави,
Покажись сам, ведь найти не так сложно.

Ты видишь?А ты видишь,папа:
Я посвящаю свои поганые стихи тебе.
А значит, твоего говна во мне побольше чем у брата,
Клянусь: говно мое ты испытаешь на себе.

…Я папе Коле иногда ношу цветы;
Мы курим «Новость» и обсуждаем что-то.
Делюсь всем главным возле гробовой плиты,
Смотря на выцветшее фото.

И то, что выше — лучше, чем кровью даже пусть родная мразь,
Чем тварь, сжиравшия мечтаний пароходы жадно:
Борисович Владимир, сделай не боясь:
Ты черкани мне пару строчек, ладно?